Автор сердечно благодарит Елену Всеволодовну Перехвальскую, кандидата филологических наук, Юрия Константиновича Кузьменко, доктора филологических наук, и Павла Львовича Калмыкова, хирурга, за 7 страница

Ярун, подносивший ложку ко рту, не предал посестры, не отведал, а я увидела и испугалась, не заплакать бы. Ох, не про мою честь беседы досветные, хоть дома, хоть тут! Моя воля, ни на одних более не увидят. Разве силой приволокут.

Хаген взял за плечо, склонился над ухом:

- Проводи домой, дитятко, голова что-то болит. Я собрала рукоделие и почти не удивилась, когда Ярун и Велета поднялись следом за нами.

Луны не было, но в небе светили яркие звёзды, и Млечный Путь расстилался над головами, упираясь одним концом в тёмную крепость, другим - в косматые сосны за деревней. И что-то дрожало над морем, мерцая волшебным огнём.

Я любила небо и звёзды. Ясные зёрна, брошенные в бездонный колодезь. Глаза, что пращуров наших видали и правнуков, дай время, увидят. Мне под звёздами думалось о таком, что пребудет. Не о счастье охотничьем, не о мозоли на пятке и не о загубленном утром древке стрелы - выпрямляла в горячих камнях да пережгла... Не могу лучше сказать.

Отголоски покинутого веселья порой достигали ушей, далеко, без опаски летя в стылом воздухе ночи. Я вспомнила свою недавнюю злость, красавицу Голубу - и улыбнулась. Я не знаю, случалось ли ей думать о звёздах.

Смертный человек живёт в двух мирах одновременно. Один - это мир плоти. Другой - мир души, где еда - не одно насыщение, но и причастие, соединение с другими людьми, клятва верности доброй земле. А состёгнутый пояс не столько притягивает к телу одежду, сколько хранит в человеке живую добрую силу, оберегает от нечисти. Раньше мир был един. Тогда Боги жили среди людей, а люди не умирали. Потом влюбчивый Змей поволок приглянувшуюся Перунову жёнку, родилась вражда, затворились каждый каждого, море от суши, земля от небес, мёртвые от живых... Даже видеть разучились друг дружку. В мире мёртвых слепы живые, слеп и вышедший из-за черты, только кривому оборотню хорошо в обоих мирах, затем-что у него на каждый мир по руке, по ноге и по глазу...

И лишь ночью, когда небу кажется, что люди уснули и не подсмотрят, - ушедшее хочет вернуться. Глядят, глядят небесные очи, и тянется к ним душа человека, вот-вот что-то поймёт...

- Руку зашиб, отроче? - спросил Хаген Яруна на полдороге домой. Действительно, мой побратим, приотстав, мял сквозь рукав левый локоть, а старик по привычке слушал шаги. Ярун немедленно догнал нас и начал отнекиваться, потом, запинаясь, припомнил, как мы катались по полу в доме и как его, невезучего, угораздило самой косточкой о ребро твёрдой доски:



- Занемело вот, с тех пор не отходит. Хаген молча покачал головой, а Велета хотела что-то сказать, но не решилась и собралась с духом лишь у ворот:

- Бренн вчера борец-траву парил... Я посмотрела бы, может, осталось...

Славомир с братом полдня накануне ломали шеи друг другу. Не моя забота, кто превозмог, но шеи трещали.

- Посмотри, дитятко, - разрешил Хаген. - А спросят, скажи, я велел.

Здесь считалось, что добрые травы слушаются только того, кто выдержал Посвящение. Они сохранялись в особенных коробах, в самом святилище-неметоне. Велета или мы с побратимом отважились бы войти в запретную храмину, лишь если бы кто умирал у нас на руках. Другое дело горница, где братья живут.

Отроки, скучавшие у ворот в долгополых шубах и с копьями, посмотрели на нас недоуменно. Счастливцы, ушедшие повеселиться, возвращались прежде зари. Мыслимо ли понять?

Трава борец - сердитое зелье. Даже мёд станет отравой, если пчёлы летали на запах его лиловых цветов. Без нужды - обойди стороной, а пришла нужда собирать - надень кожаные рукавицы. Палец сглупу лизнёшь, и не спасут. Но кто укротит злую траву, тому люди завидуют. Идут на поклон, несут смятого в Драке, упавшего с бортного древа. Борец-трава с самой смертью поборется, на резвы ножки поднимет... воинам её да не разуметь?

Велета зажгла глиняный светильничек, стала шарить по полке, тени шарахались. Я первый раз была в горнице братьев. Неуютное мужское жильё изумляло убранством, чужим словенскому оку. Тёплые волчьи постели лежали на самом полу, было пусто без лавок, без крепких скамей... Хаген тотчас показал, как они обходились: сел на ближайшее одеяло, поджал скрещённые ноги. Я бы так долго не просидела, а им, видимо, нравилось.

Над постелями висело оружие. Щиты, обтянутые вощёной кожей, и два меча, спрятанные в богатые ножны. Истинный воин сперва украшает свой меч, потом уж себя. Верный клинок - справедливый заступник в суде, помощник в бою и клятвам свидетель... как не отблагодарить за любовь?

У одного меча были на рукояти гнутые рожки. Я помнила их ещё с лета. Меч вождя звался женским именем: Спата. Он даже разнился от других мечей, как женщина от мужчин. Обычные клинки всего шире у рукояти, к концу же плавно сбегают, ни дать ни взять тело мужчины от плеч к сомкнутым пяткам. Спата, наоборот, была сужена посередине, а книзу опять расширялась, как женщина в бедрах... Блестела вдоль лезвия узкая золотая полоска. Смех вымолвить, Спата порою казалась мне тайной союзницей. Есть мечи-женщины, думалось мне, почему не быть воину-девке?

- Нашла, - сказала Велета.

Велета держала горшочек, от которого вкусно пахло съестным: для ушибов травку борец парят с кислыми щами. То-то братья его и запрятали подальше - от жадной собаки, от глупого обжоры-кота. Ярун стал неуверенно закатывать рукав, но Хаген велел снять рубаху - незачем ей пропитываться отравой. Мой побратим оголился до пояса, выставил локоть и покраснел так, что видать было даже при неверном масляном язычке. Не чёрная девка ради него тянулась к лютому яду, не я, с детства рядом привычная... самого воеводы сестра младшая, возлюбленная! Я подсела к Велете:

- Дай, что ли...

Уж тут ничего с собой не поделаешь, всегда метится - у самого выйдет, другому не совладать. Да и есть разница, кому отравиться, мне или ей. Велета даже не подняла глаз:

- Я умею.

Мне очень хотелось отнять у неё тряпицы и горшок, но пришлось смириться и отойти. Хуже нет под руку смотреть.

На бревенчатой стене подле Спаты висел лук. Я привстала на цыпочки... Лук - оружие отроков, а не вождей, но вожди всё умеют лучше других. Тетива была снята, и страшная потаённая сила гнула вперёд плечи лука, натягивая берестяную оплётку... Я осторожно погладила выложенные гладкой костью рога. Я любила свой лук и умело примеривалась к чужому, но такой мог смутить хоть кого, не только меня. Тетиву сыромятную вдвинуть на место - и то пуп затрещит, а уж стрелять... моя рука не сошлась бы на рукояти, не возмогла бы долго держать его, двухпудовый, перед собой на весу. Да. Я давно никого не боялась в наших лесах. Я крепко чаяла стать не худшей в этой дружине... но были мужи, которым я никогда не дотянусь и до плеча.

А на одном из деревянных гвоздей, покоивших лук, висели на скрученной серой нитке два пузыря. Когда-то их вынули из крупных лещей и ярко раскрасили, но весёлая краска от старости облупилась, показывая внутри сухие горошины. Гремушки, какими балуются дети. Я сама мастерила сестрёнкам точно такие, и мать их берегла. Чьи были эти? Велеты? И что они делали подле мечей, рядом с луком, способным пробить навылет наше забрало? Может, на них заговор положили, сильное волшебство?.. Лучше не трогать.

Потом Велета сошла вниз по всходу, неся руки на отлёте, и тут уж Ярун оттёр меня в сторонку, сам полил ей, принёс чистое полотенечко. Я думаю, он не сильно приврал, утверждая - легчает. Худшие болести проходили без лекаря, от одной доброты.

- Что там за пузыри висели на стенке? - загасив светец и растягиваясь на лавке, спросила я Велету. Она отозвалась полусонно:

- Деток Бренна... сынки его тешились. Вон оно как. Значит, были девчонки краше Голубы, умевшие приглянуться вождю. Я мысленно перебрала всех детских и не упомнила ни одного горбоносого. Мстивой на досуге охотно с ними возился, учил плести крепкие лески, резать кораблики. Ребятня не боялась его совершенно, липла, как к мёду, лезла под руки и на колени. Он никогда не гнал несмышлёных. Но и не выделял, кажется, ни одного.

- Где теперь-то сынки? - спросила я любопытно. - Выросли уже поди?

...Велета потянула носом и как бы затаилась рядом со мной, и вдруг стало жутко и холодно от близкого ощущения горя, надвинувшегося, как морской серый туман, перемешанный с остылым дымом пожарища... не могу лучше сказать!

- Не выросли, - молвила она тихо. - Маленькими погибли... Датчане убили.

Я открыла рот говорить, но слова приморозило к языку. Я как будто с разлёту ударилась в стену - надо было заново понимать изменившийся мир, привыкать к нему... Велета словно подслушала:

- Мы не родные по крови, Бренн, Якко и я... Деревня наша Нетой звалась, то значит - Гнездо, Бренн по ней и крепость эту нарёк... Гнездо-городок... Датчане на лодьях пришли, деревню спалили. Убежища лесного дознались, поубивали, кто дрался... Бренн из похода вернулся, ум потерял... Он меня одну живую нашёл. Я его не узнала... седой стал... на руки поднял, прилюдно сестрой любимой назвал... мне пять зим было тогда...

Вон оно как, повторяла я про себя тупо. Мстивой. Мстящий Воин. Вон оно как. Вон оно как. Рушились огромные тени, зимняя буря валила старые ёлки, хохочущим великаном шагала за небоскат... Мёрзли снежинки на красно-бурой скорбной рубахе, неизменной на корабельной скамье и в гриднице за весёлым столом... Славомира тоже перекатило. Не так, как старшего, обугленного насквозь. Но... не зря один вождь мог его отвести от хмельного рога, не зря он в очередь целовал двух сразу девчонок...

- Мы к господину Рюрику отбежали, - сказала Велета. - Я при княгине в Старграде жила, братья сражались... датчанам платили плату великую... Ныне всего-то нас четверо, мы трое здесь да Вольгаст в Белоозере воеводою...

Я всё молчала, обняв её поверх одеяла. Срам вспомнить, как нянчилась я со своими малыми бедами, мнила их настоящими, а настоящих, глупая девка, близко не видела. Ой мне!.. Я вспомнила красавицу Третьяковну. Её тоже впору было жалеть. Как уж подсаживалась, как трепетала, беря тяжёлую руку. Не ведала, что варяг помнил жену. И Славомиру было кого вспоминать. Сквозь шальной хмель, сквозь случайную пустую любовь. Оба до сих пор слышать не могли о датчанах. А небось сколько крови в землю впитали, сколь дворов датских пожгли...

- Огорчила я тебя к ночи, - выговорила Велета. - Ты... У меня никогда подруженьки не водилось...

...и оба, лютые воины, сами не свои были к ласковой наречённой сестрице. Ходила она подле них солнышком. Вовсе беда, если не на кого обратить ласку и жалость; зверя дикого напугаешь. Я ещё расскажу про одного человека. Но то дело будущее, не всё в один раз.

БАСНЬ ТРЕТЬЯ

СЕРЕБРО

Шел снег.

Густые, пышные хлопья слетали с тёмного неба, липли к голым ветвям, забивались в еловую хвою, превращали деревья в белые изваяния. Я любила снежные дни. Я любила смотреть, как на спящих ветвях оживали пушистые гроздья цветов - и роняли белые лепестки, рассыпаясь под собственной тяжестью. Тихий снег мне казался тихой старческой лаской Неба и Земли. Всё отшумело, юность гроз, лето зрелости и осень спелых плодов. Осталось лишь гладить друг другу сивые кудри, воспоминая добро... Если сощуриться и долго смотреть вверх, покажется, что Небо с Землёй плывут встречь, и уже не понять, то ли снежинки спускаются на лицо, то ли сам летишь, летишь вверх...

Хребет коренной зимы был давно переломлен. День прирастал, скоро он сравняется с ночью, и мы вылепим из сладкого теста маленьких птиц и пойдём с ними за край огородов - кликать в гости весну. Победитель Даждьбог взбегал в небо по-юношески. Сколько сот раз он умирал под шелест облетающих листьев, под крик лебедей, согнанных в стаи безжалостной злодейкой Мораной! Старики говорили, когда-то - очень давно - Морана едва не вокняжилась навек. Не по нраву, вишь, стало ей тёплое лето, весь год игравшее тогда на земле. Предала небесного храбреца, заточила в ледяном порубе, заложила крепким засовом... А может, убила на время. Боги не люди. Убила и спрятала в горной пещере, послушливыми снегами засыпала животворное пламя... Сделалась тогда великая ночь и зима - страшней не бывает! Вымерзли реки с озёрами, высокие горы сплошь синим льдом обросли. Звери из лесу в избы греться просились. Выросли дети, отроду солнца не знавшие.

Думала мерзкая баба совсем извести на земле живое дыхание, думала, вовек больше не потревожит её пение птиц, запах цветов. Думала всё пиры пировать, веселие держать непотребное с беззаконным своим Чернобогом. Не вышло! Возгоревали о золотом светоче и Боги, и люди, расправил могучие крылья Перунов вороной жеребец... Ой битва была!.. Люди по деревням, кто не оглох сразу от грома, - попрятались. А выползли из нор, из погребов - лил тёплый дождь, смывая сугробы, и вдалеке ещё громыхало, катилось за небо-скат... И радуга стояла в счастливом зарёванном небе, и светил, светил спасённый Даждьбог!

...Но страшные раны ещё никому даром не проходили, даже Богам. Поседела у солнцеликого огненная голова, потерял он вечную молодость. Начал стареть каждую осень, умирать и снова рождаться в самую длинную ночь. И праздновать новую молодость яркой шумной весной... Каждый год злая Морана берёт силу на месяцы, и люди молятся и возжигают огни, помогая Солнцу воскреснуть. И сколь же медленно, неохотно уступает теплу мертвящий мороз!

Велета держала в руках две пары лыж, свои и мои.

- Пойдём со мной, - попросила она робко. - Брат разрешил...

Ей разрешил, значит, мне приказал. Я давно поняла: Велета была из тех камешков, под которые водица не потечёт, если не направлять. Могла день просидеть, подперев рукой голову, мечтая подле огня. От такого сидения кровь с молоком в щеках не взыграет. Мудрый брат сажал сестру на Мараха и выпроваживал гонять жеребца, а то слал за ворота на лыжах. Ослушаться Велета не смела, но способна была зайти за ближайшую ёлку и стоять там на солнышке, пока не придёт время вернуться. Наверное, вождь раскусил лукавство сестры и надумал послать с нею меня, чтоб не ленилась. А может, решил - со мной безопаснее...

Врать не буду, я не больно обрадовалась. Я и так успевала набегаться, а гуляние с нею наверняка не почтут за работу, как дома не почитали делом стряпню. Того гляди скажут - совсем обленилась...

Велета стояла передо мной в тёплой шубе и шапочке. В такой одёже не бегать - лежмя лежать на снегу. Я сказала:

- Пошли.

В лесу было славно. Снег ещё падал, но тучи рвались, в голубых безднах пылало яркое солнце. Кружившиеся хлопья то вспыхивали, то снова тускнели. Солнышко ещё не успело набрать праздничной силы, и лыжи тонули в рыхлом пуху, не покрытом панцирем инея. Ветерок трогал деревья, стоячие полосы снега не спеша отплывали прочь, потом оседали.

Две белки заметили нас и взвились, бросив сломанную еловую верхушку, торчавшую из-под снега. На ней были шишки, и раньше я непременно взяла бы шишек домой, на радость сестрёнкам. Я наклонилась и вырубила кусочек ствола с гибкой веткой. Стала очищать от коры.

- На что тебе?.. - спросила Велета. Я объяснила, что елям дано предвидение: перед ненастьем разумное дерево клонит ветви к земле, дождь не мочит его, тяжкий снег не ломает. Знающий человек может поселить еловую веточку у себя дома и угадывать, какую погоду надует завтра Стрибог. Велета качала головой и смотрела, как на ведунью. Пожалуй, начнёт рассказывать брату, и брат усмехнётся. Он-то знал все мои лесные приметы и ещё сто морских да две сотни воинских - про заячий скок, про волчью щетину, про птичий крик...

У родника я смела снег с сухого бревна. Мы долго сидели на нём, обратясь лицами к солнцу и слушая говор воды. Алое сияние пронизывало веки, откроешь глаза - белый снег покажется синим.

- Вы с братьями не как другие варяги, - сказала я Велете. - У тех и речь внятная, и имена. А у вас - Якко, Бренн...

Велета ответила:

- Якко значит Здоровый. Он слабеньким родился, нарекли, чтоб не скорбел. А Бренн - это Наносящий Удар. В его роду так звали вождя, ходившего походом на Рим. Это было очень давно.

Я слыхала про Рим. Не особенно много, конечно, но отзвуки древней славы нас достигали. Рим был стольным градом заморья, не варяжского - иного, полуденного, ещё далее отступившего от наших лесов. Люди сказывали, был он дивно велик. Даже более Ладоги. Врали, наверное, - уж и чего не сплетут для красного слова! Кому другому я бы не поверила, но Велета упомянула о Риме без хвастовства, привычно. Я не пожелала глядеться лешим пеньком:

- Рим далече.

- Далече, - отозвалась Велета. - Когда жил тот, другой Бренн, мы селились совсем в другой стране... В Стране Лета, на западе. Брат рассказывал, там не бывает морозов и растёт виноград. Виноград, он... как зимняя клюква, такой же прозрачный, и слаще морошки, а растёт, как вьюнок.

Я попробовала представить. Сколь же дивный мир устроили Боги, сколь много в свете занятного! Небось, никогда не увижу и половины. Не отведаю овоща, сладкого, как морошка. А жалко.

- Мы - галаты, - продолжала сестрёнка вождя. - Это значит воинственные мужи. Раньше у нас все были как Якко и Бренн. Теперь мало осталось. Мы теперь наполовину словене, не все и речь разумеют. Бренн говорит, за морем есть края, где схожий обычай. Но там свои племена, а галатов нет более...

Она вздохнула. Всё-таки мой поганый язык опять разбудил в ней скорбную память. Это ужас, когда у тебя на глазах иссякает отеческий род, гаснет племя, ходившее походом на Рим... Я спросила, стремясь загладить вину:

- Научишь меня вашему языку? Велета пообещала.

Мы не успели уйти далеко от родничка, когда я вдруг надумала разрешить летошнюю загадку и любопытно спросила:

- Что значит: лез ва?

- Оставь мне, - улыбнулась Велета. - А вот ещё: пив грайо э кен гвеллох ха ме...

- Сделает ли кто-нибудь лучше меня, - объяснила Велета. - А кто это сказал?

Ох!.. Сестрица Белёна всегда сначала врала, потом думала, а надо ли было врать. Я... хоть волосы из головы выдирай. Я стала рассказывать, как моя мать подносила Мстивою свежее молоко.

У Велеты вся кровь сбежала со щёк, я даже перепугалась. Ни дать ни взять милый брат проглотил в молоке живую змею, и эта змея, затаясь, хоть сейчас могла его укусить. Слова путного выговорить не сумела. Повернулась спиною ко мне, да как припустила! Пяточки замелькали. Ни разу ещё она так не бегала. Я двинулась следом, попробовала окликнуть. Она не отозвалась.

Конечно, вождь был живёхонек. Мне, правду молвить, уже начал передаваться испуг Велеты... глупая девка. Мы увидели его в поле меж крепостью и деревней: они со Славомиром как раз проверяли, умеют ли новые отроки держать в руках луки. В землю был вкопан высокий, гладко обтёсанный столб - на него мы частенько лазили по утрам, если Славомиру казалось, что мы лениво бегали у полыньи. Теперь на макушке, поблёскивая, колебалась мишень. Отроки в очередь брали лук, брали по две стрелы и замирали спиною к столбу. Потом вскидывались по хлопку. Вторая стрела у каждого заставляла мишень подпрыгивать и вертеться, а у многих и первая.

Велета кинулась к брату, прямо под стрелы. На счастье, у молодцов был на всех один лук, но Славомир заорал так, что отрок, чья очередь тогда подошла, уронил стрелу в снег. Мстивой шагнул навстречу сестре, та повисла на нём, давясь горестным плачем. Он скоро понял, что произошло. Глянул на меня светлыми глазами поверх её головы, глянул мельком, без всякого выражения... и кто-то другой во мне сказал знакомым уже, мёртвым голосом: всё. Всё. Вряд ли я просплю здесь ещё одну ночь.

Всегда-то меня занимало пуще всего, что будет не с другими - со мной.

Я подошла на деревянных ногах. Подняла шапочку, потерянную Велетой. Велета судорожно прижималась к вождю, обхватив его двумя руками за шею, так, словно уже налетал неведомый вихрь - унести, навек разлучить... Отроки пялились, но Мстивой не замечал. Гладил по голове зарёванную сестру, говорил по-галатски, и я без слов понимала: вот он я, смотри, какой крепкий. Что с таким может случиться? Ничего ведь и не случилось, не плачь. Он даже посмеивался, но глаза были тоскливые. Я стояла с шапкой в руках и не смела ни приблизиться, ни отойти.

- Что примёрзла? - окликнул меня Славомир. - Иди-ка стреляй.

Он тоже что-то знал и смотрел так, будто я, надумав погреться, спалила избу с людьми. Все что-то знали. Ярун, растерянный не меньше меня, передал лук, и я поспешно измерила его силу - рванула тетиву четырьмя пальцами и один за другим их разогнула. Я знала, что справедливого времени мне не дадут. Точно. Славомир хлопнул в ладоши, и я крутнулась к столбу. Увидела наверху мятый боевой шлем с коваными наглазьями, наитием догадалась, что датский, уверилась, что на пути никто не стоял - всё это мигом, пока сердце разу не стукнуло - и вторая стрела сошла с тетивы прежде, чем первая успела воткнуться.

Я не поняла, почему отроки вокруг засмеялись, сначала вполголоса, потом, никем не одёрнутые, - во всё горло. Только когда Мстивой указал Ведете на макушку столба, и та, взглянув, наконец чуть просветлела, я догадалась. Разумные люди метили в болтавшийся железный колпак, чтобы стрелы скользили, падая вниз. Я же, не думая, обе всадила в железные полукружья, за которыми нынче не было глаз. Пернатые древки весело торчали в четырёх саженях над землёй, крепко вбитые в дерево. Не вдруг вырежешь и ножом.

- Лезь доставай, - сказал Славомир.

Я не видела Велету до сумерек. Я думала, она не спустится в гридницу вечерять, но она пришла. Она жалась к брату, как схваченная морозом травинка к брёвнам забрала, и не поднимала лица, словно боялась опять увидеть меня. Славомир хмурился и встряхивал головой, отгоняя что-то враждебное. Один вождь сидел с деревянным лицом. Болело не у него, у тех, кто был бы рад его заслонить. Мне стало худо от страха. Страх был тем унизительнее, что я так и не знала, за что станут казнить.

Когда мы, отроки, остались одни в гриднице и голодные полезли за стол, насмешник Блуд растопырил колени и локти и показал, как я взбиралась за стрелами. Наверное, мне надо было посмеяться вместе со всеми, но я не сумела. Днём, в поле, ничей смех меня не обидел, Славомир затем и взогнал меня на скользкий зыблемый столб, чтоб отвлеклись, позабавились Велета и вождь. Блуда тешить я не собиралась. Да и страх не мог больше копиться, искал выхода в злобе. Я ответила почти его давешними словами:

- Ты-то помолчи, лежебока. Сам долезь хоть до середины. А то хлеба ешь чуть, и толку не больше.

Бывало со мной иногда - залеплю так уж залеплю. Все посмотрели на Блуда. Он держал корочку хлеба, и вспомнилось, что с первого дня он и вправду не трогал ни мяса, ни румяного сала, одежда на нём казалась пустой.

Честно молвить, мне стало не по себе, когда Блуд повёл шальными глазами, глубоко ушедшими в темноту... Он зацепил меня, я недобро ответила. Удел мелкого человека, который пуще всего боится спустить кому-то обиду.

Блуд долго мерил меня бессовестным взглядом, потом сощурился:

- По-другому бы с тобой, девка, потолковать...

Я наступила на ногу побратиму, собравшемуся ответить. Я ничего не сказала, но отдарила Блуда прищуром не менее наглым, чем его собственный. И опять сама себе ужаснулась. Я ли это, мечтавшая лететь над лесами, над жемчужным засыпающим морем - навстречу Тому, кого я всегда жду?.. Стало быть, сходила прежняя кожа, лезла новая, грубей древесной коры. Не этого ли хотела...

Потом я долго стояла одна в полутёмной, пахнущей остылым дымом влазне и думала, что теперь делать. Может, Велета ждала меня, хотела поговорить, а может, выставила за дверь мой кузовок. Проверять я не пойду. Пересижу здесь, под всходом, небось, до утра уж как-нибудь обойдусь.

...Ступени, всякий раз пронзительно певшие под моими ногами, не скрипнули под вождём. Хоть и был он тяжелее меня самое меньшее вдвое. Небось, сам резал ступени, когда строили дом. Откуда мне знать. Я обернулась, когда он шагнул на последнюю. Он хмуро смотрел на меня, и я пятилась понемножку, пока не прилипла лопатками к скоблёной стене. Допрежь он ко мне почти ни разу не обращался, о чём со мной рассуждать, да и я тому была только рада, вожди ходят посередине между людьми и Богами, при них, как при молнии, не обогреешься, а страху!..

Он тяжело смотрел мне в глаза ещё какое-то время, потом протянул руку и взял за плечо, и я сразу почувствовала, что на плече встанут синие пятна, кованые пальцы медленно сжались, придушит - не охнешь...

- Язык твой болтливый... - сказал он вполголоса. Оттолкнул меня, как тряпочную, и ушёл.

Позже мысленно я переживала всё это ещё не раз и не два и в мечте слышала гордый собственный голос: за что, воевода? чем провинилась? а не провинилась - не тронь!.. То в мечте. Я уже сказывала, достойную речь я придумываю на другой день. Ножки мои подломились... всё, хватит с меня. Я съёжилась, ткнулась носом в колени. Хотелось стать ещё меньше и закатиться горошинкой в щель меж половиц. И лежать там, слушая издали голоса, скрип и шорох шагов, пока крепость будет стоять. А потом тишину, когда ей настанет время рассыпаться. И даже кто-то другой, привыкший смотреть со стороны и ухмыляться, помалкивал. Наверное, ему тоже было довольно.

Долго ли я там сидела, неведомо. Кажется потом я заснула, как часто бывает, по крайней мере со мной, если душе не сладить с поклажей. Но вот знакомые руки схватили меня и начали тормошить, и голос Хагена кликнул:

- Дитятко, здесь ли ты?

- Здесь, здесь она, дед, - отозвался Ярун. Это он извлёк меня из-под лестницы, где я свернулась и начинала уже примерзать к обындевелой стене. Я вяло сопротивлялась, отталкивала побратима, но он сгрёб меня в охапку и понёс в дверь дружинной избы, мимо Хагена, сокрушённо качавшего седой головой.

Внутри дышало теплом медленное очажное пламя и по лавкам было достаточно свободного места. Побратим и наставник нашли уголок на нижнем ложе, усадили, закутали меня в одеяло, сели по сторонам.

- На-ка. - Ярун протянул чашку горячего мёда. Я выпила, как безвкусную воду. Я ждала, чтобы питьё меня тотчас повалило, но вышло наоборот. Будто кулак разжался внутри и отпустил, я потянулась к огню и застучала зубами, холод из меня выходил.

- Дитятко, - повторил Хаген, скользя рукой по моим растрёпанным волосам. - Не держи зла на Бренна... ему и так нелегко.

Слыхал бы варяг, как меня, из ничтожных ничтожную, уговаривали не держать на него зла! Я туповато хмыкнула, и Хаген сказал:

- Он вождь.

И ведь так как-то сказал, что я мигом припомнила не только тяготу ведшего за собой столько людей, но и сгубленный род, угасшее племя и родину, оставленную мореходом... и ещё что-то, постигшее его у нашего тына.

- Дедушка!.. - всеми пальцами ухватилась я за локоть старого сакса. - Почему воеводе нельзя пить молока?

Хаген вздохнул, опустил голову.

- Когда он стал юношей, ему даны были запреты. На языке его предков они называются гёйсами, и говорят, что нарушивший их встречает скорую смерть. Раньше у каждого было множество гейсов, особенно у вождей, но теперь всё измельчало. Бренн не должен отказываться от угощения, стоять под берёзой и пить молоко.

Ярун, внимательно слушавший, надумал спросить:

- Значит, если бы он не взял молоко, он всё равно нарушил бы гейс?

Хаген снова вздохнул, развел руками:

- Нарушил бы. Так чаще всего и получается. Я молчала, кутаясь в одеяло. Теперь я понимала слезы Велеты и отчаяние Славомира, желавшего отвести беду от вождя. Страшная сила, должно быть, эти запреты. Я вспомнила, с какой усмешкой варяг пересчитывал наши стрелы, нацеленные ему в грудь. И как споткнулся при виде безобидного ковшичка с молоком.

- А Славомир?.. - спохватилась я. - Он тоже?.. Хаген ответил:

- Якко не должен есть утиных яиц и спать ногами на север. Он жалуется, что это очень трудные гейсы, особенно летом на корабле.

Ярун, волнуясь, спросил:

- А Велета?

Хаген чуть слышно засмеялся.

- Она же девушка, дурень. Разве девушке можно что-нибудь запретить?

Ярун ответил смешком. Ему хорошо, ему не пришлось поскользнуться в чужую волчью ловушку, а мне не до шуток. Я теперь знала, откуда в любой басни все эти серебряные листочки, которые нельзя трогать, срывая румяное яблочко, и копытца с водой, из которых не пьют, чтобы не превратиться в козлят... Древний страх, у нас на три четверти позабытый, но кое-где ещё властный, ещё способный обречь...

***

- Жаль, мы прежде не знали, - услышал мои мысли Ярун. - Я бы уж подлил кое-кому в пиво утиных яиц... чтобы бревен моей спиной не считал...

- Не подлил бы, - сказал Хаген печально. - Гейсы нарушаются только тогда, когда суждено.

Ночью, свернувшись клубком в ногах у старого сакса, я вновь шла домой заснеженным лесом, и кузов отборной клюквы был у меня на плечах. Зелёные звёзды мерцали и прятались. С моря надвигалась метель.

Проворные лыжи вынесли на поляну, казавшуюся смутно знакомой, и позёмка с шуршанием охватила колени. Летучий снег заметал большого мёртвого зверя, лежавшего посередине прогалины, и я кинулась в ужасе, почти признав в нём Молчана, но это был не Молчан. Просто волк, только что бившийся из-за волчицы и не узнавший любви. Матери Рожаницы теперь шили ему новую шубу, лежавшая здесь больше не пригодится. Я перевернула тёплую тушу, вынула нож. Потом свернула пустую мокрую шкуру, подвязала к кузову снизу. Похоронила волка в снегу и заторопилась домой.

...Я наклонилась поправить лыжный ремень, и тотчас из-за ёлок вышел ободранный зверь и стал приближаться, по-собачьи, дружески виляя хвостом. Волосы подняли на мне шапку: я кинулась прочь, беззвучно крича, напролом в хлещущие кусты. Ужас взывал не из разума - из самих частиц моей плоти, костей, мякоти, крови... Слепой чёрный ужас старше смерти и хуже, чем смерть. Я оглянулась, только когда сердце почти сокрушило рёбра. Меня никто не преследовал. Я замедлила шаг, оперлась на копьё передохнуть. И чудовище тотчас выглянуло из-за ёлок и пошло ко мне, улыбаясь безглазой освежёванной мордой...

Дата добавления: 2015-11-04; просмотров: 2 | Нарушение авторских прав


7695896280259425.html
7695955913319812.html
    PR.RU™